"Все, что мог и умел", книга Б.Г. Люборского на главную

        Ниже помещен отрывок из книги Б.Г. Люборского "Все, что мог и умел" (Москва, Политиздат, 1983 г.). Автор особый упор делает на историю классовой борьбы в уезде, тем не менее, в книге есть и отдельные вкрапления фактической информации о послереволюционной Ельне. Люборский - уроженец Ельни, сын бухгалтера ельнинской земской управы; в 1919 г. был одним из создателей ельнинского комсомола. В конце 1960-х жил в Баку. Газета "Знамя" в 1967-1968 гг. публиковала цикл очерков Люборского, которые несколько подробнее книги.
       

Родился я в 1901 году в небольшом старинном городе Ельне, на Смоленщине. Сейчас этот город известен всем: здесь два месяца шли жаркие бои с немецкими оккупантами, рвавшимися к Москве осенью 1941 года. Ельня - первый советский город, освобожденный от захватчиков в ходе Великой Отечественной войны. В упорных боях за Ельню родилась советская гвардия, здесь же гитлеровцы познакомились с нашей «катюшей» и учились бегать от ее всесокрушающего огня.
        Но все это было уже в сороковые годы нашего века; в те же далекие дни, о которых написаны зти воспоминания, Ельня была маленьким уездным городом Российской империи, со всеми чертами, присущими российскому захолустью, так хорошо подмеченными замечательным русским писателем Салтыковым-Щедриным.
        Отец мой, Гавриил Спиридонович, был земским служащим - секретарем Ельнинской уездной земской управы, происходил из безземельных крестьян. Отбыв воинскую службу в артиллерийском полку в Смоленске, отец в деревню не вернулся, а по приглашению земства переехал служить в Ельню. В армии за красивый почерк его назначили писарем артдивизиона. Это и определило его дальнейшую судьбу. Работая в земстве, отец закончил в Москве бухгалтерские курсы Езерского и наряду с секретарской работой выполнял обязанности бухгалтера земской управы.
        Позднее я понял трагедию его жизни. Крестьянин, он оторвался от своего класса и не примкнул к другому. Богатым помещикам и дворянам, стоявшим во главе земства, отец был нужен как рабочая лошадь, которая тащит на себе весь груз технической работы. Сами же
члены управы ничего не делали, они лишь время от времени сходились на собрания, которые обычно заканчивались обильными возлияниями и шумными гулянками.
        Мать моя, Клавдия Ивановна, была домохозяйкой и активной участницей уездного драматического театра, который в годы революции стал первым народным театром Ельнинского уезда. В семье детей было четверо: я и три девочки. Две из них умерли еще в детстве, старшая сестра стала сельской учительницей. Сейчас ей уже много лет и она давно пенсионерка. Я учился в уездной гимназии и революцию 1917 года встретил в ее стенах.
        В царской России гимназия считалась привилегированным учебным заведением, куда принимали главным образом детей из имущих классов.
        С началом первой мировой войны расслоение учеников на социальные группы стало вырисовываться все рельефнее. Одна часть гимназистов была в числе тех, кто приветствовал войну и «союзников», другая под влиянием внутрисемейных настроений отнеслась к войне отрицательно.
        Со мной в классе учился сын богатого помещика, мы сидели с ним за одной партой, и он довольно часто обращался ко мне за помощью, особенно на контрольных работах по математике. Казалось, что мы с ним дружим. Он стал меня приглашать к себе домой, и там я ясно почувствовал обращенные на меня недоуменные и даже пренебрежительные взгляды его матери и старшего брата, который уже кончал гимназию. Мне давали понять, что мы разные люди и я не гожусь в товарищи их младшему отпрыску. Я перестал ходить к ним. Впоследствии эта семейка бежала из Ельни на Украину, к гетману Скоропадскому, а один из братьев служил у белых и потом оказался в Америке.
        Это ощущение нашей несовместимости, различия социального положения стало как бы отправной точкой в формированйи моих взглядов и настроений.

        Февральскую революцию 1917 года гимназия встретила поначалу восторженно. Красные флаги, речи, митинги затопили наш городок и в первую очередь увлекли его молодое население. Но очень скоро в этом торжественном настроении стали отчетливо проступать нотки недовольства. Война продолжалась. Богатые оставались богатыми, бедняки по-прежнему бедствовали, поменялись только названия: полиция стала называться народной милицией, казначейство -госбанком‚ а городской голова превратился в комиссара Временного правительства.
        Порядки в гимназии сохранились старые. Военный начальник уезда, как и раньше, вел с нами военные занятия и гонял по воскресеньям строем в городской собор, где мы прилежно выстаивали всю воскресную службу. Отец протоиерей продолжал вести у нас уроки «закона божьего» и вдалбливал ученикам те же «истины», что и до революции. Словом, гимназическое начальство революции не почувствовало, но гимназисты ощущали ее. Дома, в семьях, они уже дышали другим воздухом, который неизбежно врывался и в гимназические коридоры. Вскоре произошел взрыв.
        Математику в гимназии преподавал учитель Фиалковский. Человек грубый, придирчивый и необъективный, он был не любим гимназистами. И вот в дни Февральской революции кто-то принес в гимназию сведения о том, что Фиалковский - агент охранки, что он следит за настроениями учителей и гимназистов. Это и вызвало взрыв возмущения. Сразу же было принято решение устроить Фиалковскому обструкцию, как только он придет в класс. Учитель вошел, а гимназисты, не здороваясь с ним, начали выходить из класса. Они толпились в коридоре, и, когда Фиалковский попытался вернуть их, раздались возгласы: «Долой охранников! Вон из гимназии!» Тот понял, в чем дело, и, багровея от злости, начал кричать: «Мальчишки! Сопливые революционеры! Вас надо сечь розгами!» Гимназисты толпой двинулись на него, и он быстро, сопровождаемый улюлю-
каньем ребят, поднялся по лестнице, ведущей на второй этаж,- там находились кабинет директора и учительская. Сверху Фиалковский крикнул еще раз: «Щенки! За мной штыки и шинели, а вас будут драть плетками!» - и скрылся в директорском кабинете. Мы же начали митинговать прямо в коридоре. Все были возмущены и требовали немедленного удаления Фиалковского из гимназии. Написали протокол митинга и в нем изложили это требование. Директор гимназии действительный статский советник Николай Андреевич Муратов вышел к нам и, желая успокоить, заявил, что нужные меры будут приняты, а также просил «господ гимназистов» вернуться в классы и продолжать занятия.
        Фиалковский больше в гимназии не появился. Он и вообще скрылся из Ельни, видимо, боясь дальнейших разоблачений. Мы же ходили по коридорам с высоко поднятыми головами, как победители.
        Летом 1917 года некоторые старшеклассники ушли добровольцами учиться в офицерские школы прапорщиков. Каникулы в то лето были тревожными, в стране нарастали революционные события, и все чувствовали это. Учебный год начался, как обычно, с молебна, но пели молитву далеко не все и как-то нестройно, неохотно, словно чего-то ждали. И дождались... В конце октября директор собрал нас в актовом зале и объявил:
        - Господа! В связи с указаниями из центра наша гимназия временно прекращает учебные занятия. Прошу вас спокойно разойтись по домам и не порочить звания гимназистов! Как только будет возможно возобновить занятия, вам об этом сообщат!
        Мы покидали гимназию с двойственным чувством: радовались, что не надо больше готовить уроки и слушать надоевшие наставления учителей, и в то же время ощущали тревогу - как же будет с нашим образованием дальше? Где и когда сможем продолжать занятия?
        В гимназию мы больше не вернулись - она прекратила свое существование. Вместо нее
была создана «единая трудовая школа» с совместным обучением мальчиков и девочек. Мужская и женская гимназии в Ельне были ликвидированы.
        У меня же в это время резко менялась вся жизнь. В январе 1917 года после долгой болезни умер отец умер от туберкулеза, к которому его привела изнурительная работа в земстве. На всю жизнь мне запомнился разговор, который произошел у нас незадолго до его кончины. Как-то вечером отец позвал меня к себе и начал так:
        - Сынок, хочу посоветовать тебе быть осторожнее и умнее меня! Я, видишь сам, сгорел на нелюбимой работе и не хочу, чтобы это повторилось с тобой! Помни, самое главное в жизни- правда, всегда старайся быть с теми, кто несет народу правцу! Скоро все переменится, я знаю, и ты должен будешь выбрать себе верную дорогу, поэтому я и предупреждаю тебя! Береги мать, ей будет трудно одной, а ты скоро уже станешь мужчиной...
        Слова эти звучали как завещание, и я хорошо запомнил их. И не только запомнил, а старался всегда выполнять и находить верную дорогу в жизни.
        Жизнь же стала такой сложной и многообразной, что в ней легко было и заблудиться. Появилось множество разных партий, о которых раньше люди не имели понятия. Отец учил меня идти с теми, кто несет народу правду. Но все партии утвержцали, что именно они несут эту правду. Чья же правда настоящая, я должен был определить сам: отец уже помочь мне не мог.
        В нашем дворе жила семья земского сторожа, с сыном которого я дружил с раннего детства. После моего поступления в гимназию мы виделись реже, у меня появились новые друзья, но это не мешало мне сохранить дружбу и с Борькой Предко - так звали моего соседа. Он учился в городском училище, и я иногда помогал ему готовить уроки.
        Как-то утром я зашел к Борису и застал у них гостя. Я знал этого человека -это был второй
земский сторож Степан, которого с первых дней войны призвали в армию. На фронте его ранило, и теперь он находился на излечении в военном госпитале, размещавшемся у нас в Ельне.
        Борис шепнул мне:
        - Послушай, что рассказывает дядька Степан! В гимназии такого не услышишь!
        Мы с ним притихли за занавеской, отгораживающей его уголок в комнате. Здесь стояли кровать и небольшой стол, за которым Борис готовил уроки.
        Между тем разговор, прерванный моим приходом, возобновился. В комнате сидели Михай, отец Бориса, и дядя Степан - в солдатской одежде, с рукой на перевязи и Георгиевским крестом на груди. Степан рассказывал Михаю о положении на фронте:
        После того скандала с Гришкой Распутиным очень народ был обижен на царскую семью, что довела Россию до такого позора. Даже господа офицеры, которые поумнее, ругали Николашку. А теперь, когда «временные» стали опять о победе говорить, все фронтовики ругаются: «Разве с нашими генералами можно войну выиграть? Они всю Россию пропили и продали!» А большевики свои листки раздают, там все подлинно прописано, как есть. Нам говорят: надо «временных» тоже гнать, как царя выгнали, и войну кончать. Хватит, пролили кровушки народной целое море...
        - Ух ты, какие дела заворачиваются,- удивлялся дядя Михай.- Так ведь «временные» сами же не уйдут!
        - Конечно! - подтвердил Степан.- Значит, надо солдатам винтовку в руки - и гнать их! Ленин, у большевиков он самый главный, так и говорит: надо, мол, революцию продолжать и буржуев тоже выгнать, а рабочим да крестьянам власть в свои руки брать!
        Я слушал этот разговор с интересом, о многом, что сейчас происходило в стране, я знал: читал и слышал. В гимназии тоже часто говорили о войне, о революции, но сказанное Степаном ошеломило меня.
- Что же теперь будет, Степа, а? - спросил дядя Михай.- Генералы-то сами власть не отдадут! - Ясное дело‚- согласился Степан.- Вот большевики, партия такая есть из рабочих и крестьян, они и говорят, что надо делать...- Он наклонился ближе к Михаю и сказал тише: Скоро жди, Михай, больших событий! Помнишь, в пятом году, тоже ведь после войны было, началась революция, только тогда не осилили царя, разогнали всех революционеров по тюрьмам да по каторгам, на том дело и кончилось. Теперь так не выйдет! Уж очень обижен народ и остановить его невозможно! Опять-таки вся сила в наших руках, винтовка у солдат значит, скоро ‚начнется, надо подождать...
        О большевиках в городе разговоров было немало: одни их хвалили, другие же всячески ругали, называя немецкими шпионами, продавшими Россию, и передавали друг другу рассказы об их «жестоких» расправах над верными престолу людьми. Таких разговоров у нас было много и среди учителей и среди учеников. Поэтому слова Степана вызвали чувство тревоги, неуверенности, желания разобраться, в чем же дело…
        Мне в ту пору исполнилось уже шестнадцать лет, и я считал себя достаточно взрослым для того, чтобы самому все осмыслить и понять. Встреча со Степаном, его слова послужили сильным толчком для новых размышлений о происходящем.
        Помогли этому и внешние обстоятельства. У нас в Ельне в начале войны был построен военный городок: четыре ряда больших деревянных бараков, склады, офицерское собрание и полковая церковь. Говорили, что на строительстве этого городка сильно «нагрел руки» городской голова Козьменков. А в бараках, как потом оказалось, было много недоделок, и солдаты в них мерзли. В городке размещалось два пехотных полка. В июле 1917 года они были внезапно выведены оттуда в неизвестном направлении. Лишь позднее, уже после Октября, мы узнали, что в
полках этих работало военное большевистское подполье. Были произведены аресты, а полки спешно переброшены на фронт.
        И вот взамен в городе появились польские легионы, сформированные из солдат-поляков царской армии. Временное правительство разрешило польским националистам собрать военнослужащих польской национальности в эти легионы, с тем чтобы они, как только территория Польши будет освобождена от немецких оккупационных войск, вошли в Польшу, где стали бы армией нового польского правительства.
        Отношения командования легионов с населе- нием города вскоре обострились. Когда в октябре власть комиссара Временного правительства в Ельне кончилась и из Смоленска прибыл председатель ревкома Филиппов, польское командование не признало его полномочий и отказалось подчиняться распоряжениям ревкома. Так было во всех городах, где стояли польские легионы. Об этом хорошо написано у Николая Островского в его книге «Как закалялась сталь».
        Создалось своеобразное двоевластие: законная власть в лице ревкома не имела военной силы, чтобы, опираясь на нее, проводить свою политику. Поляки же, не признавая эту власть, обладали реальной силой- прекрасно вооруженными и оснащенными легионами. Обстановка накалялась все сильнее; конфликт был неминуем. Советское правительство предложило наконец польским войскам покинуть территорию республики, уйти в Польшу. И вот в один из вечеров зимы, 1917/18 г. в городе вдруг появились усиленные польские патрули, было прекращено всякое движение, начались повальные обыски в домах. Поляки искали большевиков и ревкомовцев. Однако ревком был заранее предупрежден об этом, и все, кому грозила опасность, укрылись в надежных местах.
        Чудом спасся председатель ревкома Филиппов. Он задержался в городе и не успел вовремя уйти. Ему пришлось с помощью дежурного фельдшера укрыться в земской больнице.
Поляки искали его и там, но не нашли. Филиппов лежал в это время в пустом гробу в покойницкой, а зашедшие туда солдаты гроб открыть не решились.
        В ту же ночь легионы выступили из Ельни по Екатерининскому большаку на Варшаву. Как только об этом стало известно в городе, группа гимназистов и учеников городского училища, в которой был и я, решила взять под охрану бараки военного городка, чтобы их не разграбили. Там было продовольствие и другие припасы, которые поляки не смогли увезти с собой из-за отсутствия транспорта. Едва мы успели обзавестись винтовками и оценить бараки, как появились на подводах кулаки из богатых пригородных сел, спешившие попользоваться тем, что здесь оставалось. О складах им сообщили поляки, проходя через села: они не хотели, чтобы добро это досталось ревкому. В батраках было также много винтовок и пулеметов. Правда, затворы и замки от них мы потом находили в колодцах.
        Увидев вооруженную охрану, кулаки, ругаясь, повернули обратно. Продовольствие было спасено, и ревком похвалил нас за полезную инициативу. В условиях голодного времени эти запасы были остро необходимы городу. Утром в Ельню пришел отряд Красной гвардии из Смоленска, присланный в распоряжение ревкома. Командир отряда Ковалев принял от нас охрану бараков, поблагодарил за смелость и тут же предложил желающим вступать в Красную гвардию. Ребята стали записываться, подошел и я. У красногвардейцев возникли сомнения, брать ли бывшего гимназиста, но их быстро разрешил Ковалев. Так я стал красногвардейцем.
        Вскоре был создан агитационно-вербовочный отдел ревкома, и мне поручили в нем заведование экспедицией, которая обеспечивала политической литературой весь гарнизон и уезд. В помощь дали солдата-фронтовика, большевика Алешенкова, который, будучи вдвое старше и опытнее, многому научил меня и сыграл большую роль в моем вступлении в партию: стал одним из моих поручителей.
В уезде начинала устанавливаться новая жизнь, всюду по волостям создавались волревкомы, которые потом преобразовывались в совдепы. Наш уездный ревком стал уездным Советом, а агитационно-вербовочный отдел превратился в военный отдел Совета.
        Я продолжал заведовать экспедицией и очень гордился оказанным мне доверием. Работы было много. Ежедневно с утренним поездом из Смоленска поступала литература, газеты, плакаты, листовки. Все это я распределял по разнарядке по частям гарнизона, волостям уезда, городским организациям. Алешенков упаковывал пачки, и в тот же день литература отправлялась дальше - поездом или попутными подводами.
        Алешенков был малограмотным человеком, но много повидал в жизни и очень интересно рассказывал мне о фронтовом быте, о большевиках и их борьбе за правду, рассказывал и о своеволии офицеров, их бесчинствах. Он стал моей первой политшколой...
        Незадолго до прихода Красной гвардии, когда в городе еще стояли польские легионеры, в городском клубе был созван митинг, на котором должен был выступать оратор из губернии. На этом митинге и произошла моя первая встреча с большевиками...
        В зале городского клуба в тот день собралось много народу. Передние ряды стульев вании почетные люди гороца- офицеры, чиновники, учителя гимназии, богатые купцы; в задних рядах собралась «мелкота» - ремесленники, мелкие торговцы, огородники, разные служащие; мелькали солдатские шинели. Много было молодежи.
        В то время готовился созыв Учредительного собрания, пОвсюду толковали об избирательных списках. Каждая партия - монархисты, кадеты, октябристы, эсеры, эсдеки -имела своих кандидатов. Список под номером пять выдвинули большевики. Поначалу трудно было разобраться в тогдашней политической обстановке, поэтому каждое собрание, каждый митинг привлекали много людей.
Первым выступал приехавший из Смоленска оратор. Он говорил о войне до победного конца, 0 союзническом долге России перед Францией и Англией, о врагах отечества, призывающих страну к анархии (имелись в виду большевики). Обо всем этом было хорошо известно из газет, позтому слушали оратора невнимательно, хотя в первых рядах бурно приветствовали его призыв довести войну до победного конца. Потом выступали местные ораторы: учитель нашей гимназии и известный в городе купец. Оба хвалили Временное правительство, призывали не слушать смутьянов. Вдруг откуда-то из задних рядов послышался хрипловатый голос:
        - Разрешите слово сказать?
        Несмотря на запрещение курить, в зале стоял густой сизый дым, через который едва пробивался свет нескольких висящих на стенах керосиновых ламп, поэтому в глубине зала было совсем темно. Председательствующий на митинге комиссар Временного правительства, всматриваясь в задние ряды, спросил:
        Кто просит слова? Прошу выйти сюда, на сцену! Как ваша фамилия? От какой партии будете говорить?
        По проходу к сцене быстро шел солдат. Шинель его распахнулась, на груди позванивали Георгиевские кресты. Папаха заломлена назад, красивое лицо с горбатым носом нахмурено, глаза зло поблескивали.
        В зале насторожнлись: солдат был незнакомый. Он подошел к помосту, легко вспрыгнул на него и, повернувшись к залу, не обращая внимания на звонки председателя, крикнул:
        - Большевик я! От большевиков и говорить буду!
        В зале зашумели, задвигались. Председатель хотел что-то сказать, потом махнул рукой и промолчал. Уездный воинский начальник, полковник, что-то тихо говорил сидящему рядом офицеру, показывая глазами на солдата: А тот уже начал говорить:
        Вот здесь господин из губернии призывал всех нас победоносно кончить войну с германцами. А кому вообще нужна эта война?
В зале нарастал шум, кто-то на передних рядов крикнул:
        - Это безобразие! Прекратите!
        Сзади ответили:
        Дайте человеку говорить! Не мешайте!
        Солдат заговорил громче:
        Народу эта война не нужна! Народ хочет мира и хлеба! А если вы хотите, господа хорошие, воевать, так сами и воюйте, а мы пойдем по домам! Нам надо работать, хлеб сеять, детишек кормить!
        Новая волна шума заглушила слова солдата. Стучали ногами, палками, со всех сторон доносились выкрики:
        Тише! Дайте солдату говорить, он правду сказал!
        Долой! Вон отсюда!
        Председатель высоко поднял руку со звонком и неистово звонил, требуя тишины. Солдат, напрягая голос, кричал:
        Партия большевиков требует установить мир, кончать войну! Накормить людей хлебом! Долой Временное правительство!
        Дальше уже ничего не было слышно, в зале стоял грохот, кто-то пронзительно свистел. Солдат посмотрел в зал, махнул рукой и, спрыгнув со сцены, быстро направился по проходу к задним рядам. Офицер, сидевший рядом с воинским начальником, тоже встал и пошел за ним. Стоявшне в проходе люди расступались, давая дорогу солдату, и опять закрывали проход. Офицер, ругаясь, вернулся обратно, солдат исчез. Комиссар Временного правительства сказал, стараясь восстановить порядок в зале:
        Вот видите, граждане, куда зовут вас большевики! Мы не пойдем с ними…- Он продолжал говорить на эту тему, но в задних рядах усилилось движение - люди покидали клуб, поняв, что ничего нового уже не услышат.
        Вышел и я. Шел и думал над тем, что только что Услышал. Солдат-большевик прямо сказал то, во что верил и к чему звал людей. Из истории я знал, как люди за свои идеи шли даже на смерть. Такими были декабристы, такими были защитники баррикад на Пресне в 1905
году, такими были матросы восставшего броненосца «Потемкин». Таким, наверное, был и солдат, только что выступавший на митинге. Это был храбрый человек, о чем говорили и кресты на его груди. Он призывал людей к свержению Временного правительства, желавшего продолжать кровавую бойню, от которой задыхался народ.
        Солдат хорошо сказал: «Если вам нужна война, сами и воюйте». Без солдат кто сможет воевать? Значит, войне придет конец, люди вернутся по домам, займутся привычным делом, будут сеять хлеб, в стране наступит покой и не станет голодных. Это самое главное. Большевик говорил правильно, и программа их самая верная и нужная людям.
        К этому времени хозяйственное положение России заметно ухудшилось: не хватало продовольствия, в стране царила разруха.
        «Надо кончать зто,- твердо решил я в тот день,- и кончать будут большевики. А я пойду с ними».
        Выбор как будто был сделан, но практически я пришел к нему после ухода поляков, встретив Красную гвардию и начав свою деятельность в ревкоме. Алешенков дополнил и завершил ту внутреннюю работу, которая происходила во мне после митинга в городском клубе.
        Так закончилась моя предыстория.
Военным комиссаром к нам в уезд был прислан из Смоленска Николай Александрович Орел, бывший офицер царской армии, сам из помещичьей семьи нашего же уезда, перешедший в дни революции на сторону народа. Это был удивительный человек. Из старой армии он принес лучшие ее традиции: высокую воинскую дисциплину и требовательность к подчиненным и к самому себе. С его приходом военный отдел совдепа превратился в настоящий военный орган не только по названию - он стал называться военным комиссариатом,- но и по существу работы. Изменился и внешний вид его работников. Строгая подтянутость, выправка Орла потребовали от всех нас такой же четкости и подтянутости.
        К сожалению, Николай Александрович долго не задержался в нашем военкомате. Он был отозван в действующую армию, командовал бригадой в боях за Вильну и геройски погиб там. Тело его, по ходатайству семьи, было привезено в Ельню и торжественно похоронено на родине. А у меня от него осталось уважение к военной дисциплине и точности, и я всегда в душе был благодарен ему за это.
        Заместителем военкома у нас был старый большевик из подполья, балтийский матрос Губанов. Вначале он отнесся ко мне настороженно, узнав, что я из бывших гимназистов. Потом, очевидно, проверив всю мою родословную, круто переменился ко мне и стал часто заходить в экспедицию, разговаривать о работе и о жизни. Любил он иногда прийти, когда Алешенков занимался упаковкой материалов.
        Тот всегда пел, и Губанов с удовольствием слушал его. А пел Алешенков русские народные песни действительно хорошо.
И вот пришел день, когда Губанов сказал мне:
        - А ведь тебе, Борис, пора подумать о партии! На такой работе ты сидишь, что надо определить себя...
        Это были слова, которых я ждал. Сам думал об этом не раз, но не решался заговорить, боялся, что засмеют, скажут, что слишком молод. Да и мало я знал еще об истории и борьбе партии. После слов Губанова желание мое окрепло. Да и Алешенков поддержал:
        - Ты, Гаврилыч, не сумлевайся, если матрос говорит, ему надо верить, он дело знает! А насчет рекомендации - я всегда дам тебе, потому что вижу: парень ты стоящий...
        Несмотря на разницу в возрасте, у нас с Алешенковым сложились дружеские отношения. Он плохо знал жизнь городского населения, особенно интеллигенции, и расспрашивал меня об этом. Я рассказывал ему о дореволюционной жизни горОДа, о земСтве, о русских интеллигентах - словом, обо всем, что знал. Он же в свою очередь рассказывал мне о фронтовой солдатской жизни, большевистском подполье. И эти беседы помогли мне многое понять.
        25 апреля 1918 года стало днем рождения молодого коммуниста. Меня вызвали в уком партии, где шел прием подавших заявления. Нас было шесть человек. После беседы с нами президиум укома вынес постановление о приеме всех шестерых в ряды партии большевиков. В то время еще не существовало кандидатского стажа, и мы были приняты прямо в члены РКП(б). После заседания укома нам здесь же вручили партийные билеты.
        Я взял небольшую коричневую книжечку, на которой было напечатано «Российская Коммунистическая партия (большевиков)» и, внимательно рассмотрев ее, положил в карман гимнастерки. Вышел на улицу, а в ушах у меня еще звенели слова секретаря укома: «Сегодня вы стали членами партии большевиков и теперь, как полноправные члены Коммунистической партии, несете ответственность за все, что происходит в нашей жизни...» Он говорил о
том, что коммунист должен знать и пропагандировать учение Ленина, марксизм, быть непримиримым ко всем извращениям партийной программы, бороться за чистоту партии, за победу идей социализма.
        Я шел и думал об этом. Почему-то в памяти особенно запечатлелись слова о том, что коммунист отвечает за все, и я сказал сам себе: для того, чтобы отвечать за все, надо хорошо понимать происходящее, знать труды Ленина, Маркса, а я ведь еще ничего толком не знаю...
        Каждый коммунист должен быть агитатором и пропагандистом идей социализма, Советской власти. Какой же из меня агитатор, если я не смогу ответить на вопросы, которые мне как коммунисту могут задать. Значит, решил я, надо учиться! Надо засесть за книги. В основе учения о социализме лежит труд Карла Маркса «Капитал», с него я и начну...
        Когда дома мать и сестра узнали о том, что я принят в партию, они с интересом посмотрели на меня, как будто хотели увидеть, что же изменилось во мне теперь. Мать мне сказала тогда:
        - Если ты, Борис, решил идти по этой дороге, будь честен до конца, не меняй своих взглядов!
        Не знаю, о чем она думала, когда говорила это, но я воспринял ее слова как продолжение разговора с отцом перед его смертью. Он учил меня быть всегда с людьми, которые несут народу правду, мать же дополнила эту мысль, пожелав, чтобы я был всегда верен избранному пути. Это очень воодушевило меня, я был уверен, что будь отец жив, он сегодня порадовался бы вместе со мною,.
        На следующий день я взял у нас в библиотеке несколько книг. Это были «Капитал» Маркса, «Экономическое учение Карла Маркса» Каутского и брошюра Вильгельма Либкнехта «Па- уки и мухи
        Я подобрал книги самостоятельно; мне казалось, что, прочитав их, я буду знать самое главное. Представьте себе мой ужас и стыд, когда я прочел несколько страниц книги Каутского и
почувствовал, что ничего не понял. Прочел еще раз - и растерялся. В книге шла речь о вещах, о которых я имел весьма отдаленное представление. Взялся за «Капитал» - это оказалось еще сложнее. Вечером я несколько часов читал и наконец уснул с отчаянной мыслью: что же я буду делать? Какой из меня коммунист, если я не могу понять Маркса? Что я скажу товарищам из ячейки?
        На следующий день я явился на работу с тяжелым сердцем и вид у меня был такой растерянный, что заглянувший в экспедицию Губанов сразу же заметил зто:
        - Ты что, не заболел случайно? Или расстроен чем? - он спросил это так запросто, по-дружески, что я не удержался 1.1 рассказал ему о своей беде. Он слушал меня, и на лице его появилась хорошая, добрая улыбка. Потом он положил мне на плечо руку и сказал совсем поотечески:
        - Молодец ты, Борис! Молодец, что хочешь учиться, понять все как полагается. Только ты, браток, не с того начал! - улыбнулся он.- Маркса не всякий сразу поймет. Сначала надо научиться азы понимать, потом уже за «Капитал» садиться! Ведь в школе сразу за Пушкина не хватаются, сперва освоят грамоту, а потом и к Пушкину подходят! И здесь то же самое: сперва политграмоту усвой, а потом и с Марксом справишься,- он ласково похлопал меня по плечу и повторил: - А в общем ты молодец! Учись, это тебе пригодится в будущем. А с чего начать- мы сегодня с тобой после работы посидим, поговорим, я кое-что подскажу тебе...
        И мне сразу стало легко. До чего же я был глуп! Конечно же, надо сначала постичь азбуку коммунизма, а потом только браться за Маркса. Марксизм - это наука, и к ней надо подготовиться... После беседы с Губановым я начал читать все по плану.
        Партбилет свой я аккуратно завернул в непромокаемую бумагу и носил всегда в кармане гимнастерки, над самым сердцем., Это правило носить билет всегда при себе и у сердца сохранилось у меня на всю жизнь.
Партийный билет - главный документ коммуниста, и хранить его он обязан как зеницу ока. Об этом мне не раз говорили старшие товарищи, и я сам говорил зто младшим товарищам-коммунистам. Я считал и считаю, что человек, небрежно относящийся к своему партий- ному билету, утративший его, недостоин оставаться членом партии. Так и решается всегда вопрос, если случается такое ЧП,- иначе не назовешь.
        Партийному билету я посвятил свои стихи «Партбилет». Там есть такие строчки:
        Много их было, кровью залитых, Прямо у сердца пулей пробитых. Сколько лежит их в музеях войны, Где тенью прошлого залы полны... Свято храним мы те партбилеты,
        И люди с любовью смотрят на них: Видим мы в них боевые заветы Бойцов, не щадивших жизней своих...
        За мою более чем шестидесятилетиюю партийную жизнь у меня сменилось несколько партбилетов. При вступлении в ряды большевиков я получил первый, еще не общий для всей партии, партбилет с надписью «РКП (б) »; в 1920 году, при проведении Всероссийской партийной переписи, мне выдали партбилет единого образца. Это была целая книжечка с листками для записей. Потом я получил другой партбилет с вытисненными на обложке буквами «ВКП (б) В 1943 году мне выдали партбилет, который позднее был заменен новым - грифом «КПСС». Наконец, в 1976 году, при обмене партийных документов, я получил партбилет за № 15758326. Он теперь уже не лежит у меня в гимнастерке, а хранится под замком в книжном шкафу, потому что я никуда не выхожу из квартиры и всегда нахожусь рядом с ним...
        Итак, весной 1918 года я стал коммунистом и почувствовал сам, как дисциплинировало мена это событие, заставило стать строже к самому себе.
        За короткий срок я прочел несколько ленинских работ, проштудировал популярные брошюры о текущей политике Советского государства.
Только после этого взялся за «Капитал». Теперь эта книга уже не казалась мне такой непонятной и недоступной, как в первый раз. Я уже твердо знал: марксизм - это наука, овладение которой требует многих лет‚ и не пугался этого.
        Работая в экспедиции, я все время имел дело с литературой, газетами и невольно много читал, знакомясь с полученными книгами, плакатами, листовками. Это способствовало моему развитию и политическому самообразованию. В комячейке военкомата мне поручали иногда делать короткие доклады «по текущему моменту». Делал это охотно и постепенно научился выступать перед людьми.
        Все это так пригодилось мне потом..,
Обычно Молодежь вступает в партию через комсомольскую организацию и по ее рекомендации, у меня же все произошло наоборот. Уже после того, как я получил партбилет, началось создание коммунистического союза молодежи, и затем состоялось решение ЦК партии том, что для усиления партийного ядра в комсомоле все коммунисты комсомольского возраста обязательно должны вступить в этот союз.
        Об этом решении ЦК я узнал, когда меня в числе нескольких других молодых коммунистов вызвали в уком партии. Цель вызова была мне неизвестна, и когда секретарь укома сказал, что мы должны будем работать в комсомоле, я воспринял это сразу отрицательно. Подумал: «Что мне делать с ребятишками?» Видимо, прочитав эту мысль на моем лице, секретарь объяснил:
        Сейчас по всей стране идет организация коммунистического союза молодежи. Вот и нужно, чтобы там было крепкое партийное ядро, которое обеспечит влияние партии на эту молодежную организацию.
        Он подробно рассказал о решении ЦК, о целях и задачах РКСМ и значении его для коммунистического воспитания советской молодежи.
        Молодежь - наше будущее, и надо, чтобы это будущее было вооружено марксистско-ленинским учением и умело строить социализм! Вас же‚- сказал он, обращаясь ко мне и моим товарищам‚- уком решил использовать на комсомольской работе, и на первой конференции мы будем рекомендовать вас в состав первого комитета РКСМ. Не
        хмурьтесь и не увиливайте от этого партийного поручения! Помните, что оно почетно и означает большое доверие. Вам вручается судьба молодежи уезда…
Так я вступил в РКСМ, уже будучи членом партии, в возрасте восемнадцати лет.
        Подготовка к созданию уездной комсомольской организации бЫла поручена Михаилу Исаковскому, который в те годы только начинал свою поэтическую деятельность и работал редактором уездной газеты.
        В книге «На Ельнинской земле» Михаил Ва- сильевич написал об этом периоде своей жизни. Я же хочу сказать о нем только одно: он удивлял нас своей скромностью и неприхотливостью. Будучи редактором газеты, то есть человеком, имеющим вес и влияние в уезде, Исаковский внешне ничем не выделялся среди сверстников. А было ему тогда меньше двадцати лет. Однако он умел уже настоять на своем и поспорить, если дело касалось интересов общества. Эту черту своего характера он отлично продемонстрировал, выполняя ответственное поручение укома партии по организации уездного комсомола.
        Я всегда сожалел потом, когда Исаковский уже скончался, что потерял всякую связь с ним. Мне тогда казалось неудобным напоминать ему о себе: боялся, что он подумает, будто я хочу использовать это знакомство для личных целей (он был уже известным поэтом и жил в Москве). Так я больше с ним после Ельни и не встретился...
        По волостям уезда и в городе мы проводили собрания молодежи, на которых знакомили ее с задачами и целями РКСМ. Помню, как на одно из таких собраний, созванное в летнем театре, собралось много городской молодежи. Пришли и те, кто был против создания комсомола - поповские и купеческие сынки. Они сели обособленной кучкой, и, когда Исаковский кончил свой доклад, начали задавать ему провокационные вопросы, стараясь смутить молодежь, особенно девушек, отпугнуть их от комсомола, вызвать недоверие к докладчику. Как хорошо тогда Исаковский расправился с ними! Он так остроумно и едко отвечал им, что завоевал симпатии зала. Исаковскому аплодировали и дружно голосовали за комсомол.
Такие собрания прошли по всему уезду, и 10 августа 1919 года в Ельне собралась первая уездно-городская конференция молодежи, которая должна была организационно оформить создание в уезде РКСМ.
        Для участия в конференции из Смоленска приехала девушка-инструктор. Поначалу мы встретили ее недоверчиво. Но когда узнали, что эта девушка ушла из дома, порвала с родными, которые не разрешили ей вступать в комсомол, и работает сейчас инструктором губкомола, отношение к ней переменилось. На нее стали смотреть уважительно, как на человека сильной воли.
        Перед выборами комитета Исаковский от имени укома партии огласил список рекомендуемых в состав комитета, и ребята охотно проголосовали за него. В числе других в списке были коммунисты: Василий Кирпичников, солдат-фронтовик, Николай Рукосуев, тоже фронтовик, самокатчик, и я, работник военкомата.
        Таким образом конференция избрала первый Ельнинский уездно-городской комитет РКСМ. Секретарем комитета стал Михаил Исаковский. Правда, вскоре он подал заявление о том, чтобы обязанности секретаря с него сняли: трудно было в одно и то же время и руководить комсомольской организацией, и редактировать газету. После него наш комитет возглавил Вася Кирпичников.
        Должен прямо сказать, что, приступив к работе, члены комитета еще толком не знали, что будут делать, никто не имел никакого опыта работы с молодежью. Нам было трудно, очень трудно. Ведь мы были первыми, учиться не у кого, инструкций тоже еще не существовало. Первым всегда труднее - это я узнал на практике.
        Нужно было самим искать пути и методы работы с молодежью. И ребята, ведавшие отделами, сами находили себе работу и выносили все вопросы на обсуждение комитета. Очень много внимания уделял нам уком партии, постоянно подсказывая, советуя, помогая решать трудные вопросы...
Комитету отвели комнату в доме купца Низяева, дали кое-какую мебель, в том числе огромный шкаф, в котором поместилось все укомовское хозяйство. На дверях появилась написанная от руки вывеска: «Ельнинский уездно- городской комитет РКСМ». Помещение это стало одновременно и нашей канцелярией, и залом заседаний, и молодежным клубом. В нем с утра до позднего вечера толпились люди. Утром начинали свою работу члены комитета, звонил телефон, курьеры из учреждений приносили бумаги, стучал одним пальцем на пишущей машинке наш управделами. В конце рабочего дня обычно заседал комитет, приходили секретари городских ячеек со своими вопросами, приезжали секретари волостных комитетов комсомола. Заседания комитета всегда были расширенными: кроме членов комитета в них участвовали наши активисты - ребята, интересующиеся делами комсомола и проводящие все свое свободное время в комитете. Они во всем помогали нам, выполняли отдельные поручения и на заседаниях комитета свободно высказывали свое мнение, вносили предложения и даже голосовали, хотя при подсчете голосов их поднятые руки не засчитывались.
        Мы одновременно работали и учились работать. Время для этого - круглые сутки. Поэтому, сбегав пообедать в столовку для советских работников, похлебав наскоро обычную дозу пшенки с сушеной воблой, мы возвращались в комитет и засиживались там до позднего вечера. По вечерам комитет превращался в дискуссионный клуб, в нем мы проводили вечера вопросов и ответов, организовывали первые диспуты с церковниками. Позднее, когда эта форма работы была признана всеми и привлекла много взрослых и несоюзной молодежи, антирелигиозные диспуты перенесли в помещение городского клуба, и они стали общегородскими. Эти диспуты были очень популярны, они всегда собирали много народу, приходили старики и женщины. В помощь нам уком партии выделял своих докладчиков. От комитета комсомола диспутами занимался Коля Морозов. Он сам высту-
пал на них и так свободно оперировал цитатами из Библии и евангелий, что городской протоиерей, участвовавший в диспутах, удивленно таращил на него глаза. Он сам, как видно, читал не все церковные книги и порой не мог найти ответа на задаваемые ему вопросы. На диспутах иногда происхоцили горячие споры, но они заканчивались чаще всего не в пользу церковников, и люди расходились с них под сильным впечатлением, все больше сомневаясь в правоте своих религиозных воззрений. Видя, как влияют на верующих эти диспуты, церковники вскоре отказались от участия в них. Это была наша серьезная победа. После этого мы провели серию лекций на антирелигиозные темы, которые тоже собирали много людей.
        Очень интересно проходили наши вечера вопросов и ответов. На этих вечерах каждый участник мог задать вопрос на любую тему. Отвечали члены комитета, а иногда и приходившие к нам на вечера представители укома партии. Вопросы поступали самые разнообразные-от сугубо бытовых до глубоко философских. Если сразу Ответить на них было трудно, мы прямо говорили об этом собравшимся и переносили ответ на следующий вечер, чтобы можно было к нему подготовиться. Вечера эти очень нравились молодежи, на них приходили и взрослые.
        Думая над тем, как привлечь к комсомольской работе больше несоюзной молодежи и взрослых людей, я решил попытаться создать свой молодежный театр. В Ельне был неплохой самодеятельный драматический коллектив, пользовавшийся большим успехом у населения. Вот я и подумал, что неплохо было бы нам создать молодежную самодеятельную труппу, воспользовавшись тем, что есть удобное помещение летнего театра и декорации.
        Поделился своими мыслями с ребятами, и все единодушно решили: это очень нужное дело. Договорились с руководством клуба и начали подбирать пьесу для постановки. И тут возникло новое обстоятельство: ребята, умевшие хорошо петь, предложили ставить оперетту «Иванов Павел». Эту шуточную постановку мы и осущест-
вили. Потом ставили оперетку «Бюрократ и мужичок». С большим успехом шла у нас первая пьеса Михаила Исаковского «Переворот». Исполнители ролей подбирались не только из комсомольцев, но и из несоюзных ребят и девушек. Правда, оркестра у нас не было, но хорошая пианистка из музыкального училища имени М. И. Глинки согласилась помочь нам и аккомпанировала всем спектаклям на рояле. Сам я тоже принимал участие в этих постановках.
        Стараясь вовлечь ребят в массовую культурно-воспитательную работу, мы провели также несколько литературных диспутов, после того как духовенство отказалось участвовать в антирелигиозных. Начали с темы: «Характерные черты героев нашего времени (по Лермонтову) на примере советской молодежи». Эти диспуты давали возможность коллективно поговорить и поспорить о комсомольской этике, о морали нового, советского человека.
        Основной работой нашего комитета была, конечно, организация молодежи, вовлечение ее в ряды РКСМ и воспитание в духе коммунизма. Особенно сложно обстояло дело со вступлением в комсомол девушек. Многие старики, особенно в деревнях, не позволяли пм записываться в комсомольские ячейки, ходить на комсомольские собрания. Поэтому в первое время девушек в нашей организации было совсем мало, и Поля Медведкова, которой была поручена работа среди девушек, очень переживала.
        Позднее все это выправилось, конечно.
        Но как нам было трудно! Даже ощущая повседневную помощь укома партии, мы порой становились в тупик перед той или иной проблемой. Я чувствовал, что взрослею с каждым днем. Опыт работы в комитете давал навыки самостоятельного решения вопросов, жизнь теперь казалась мне сложней и глубже, чем раньше, и во всем этом надо было разобраться. Ведь я был коммунистом, мне до всего было дело, я за все теперь был в ответе…
        В комитете комсомола я проработал недолго, всего около года, но это был год, давший зарядку на всю жизнь.
Почти ежедневно проводилась мобилизация молодежи то на фронт, то на разные сверхударные работы. Ребят посылали на разгрузку вагонов, на охрану складов, на работу в милицию, в ЧК, в комиссию по борьбе с дезертирством. Шла война, большинство взрослого мужского населения было в армии, и на молодежь легла вся тяжесть повседневной работы в тылу. Выпали снегопады, замело железную дорогу - комсомольцы вместе с красноармейцами шли расчищать пути. Начались морозы, не было дров, чтобы отапливать город‚- комсомольцы шли на заготовку и вывоз дров из леса. ЧК и милиция вели борьбу со спекулянтами, мешочниками, уголовниками - и среди работников этих органов было много комсомольцев. Я не ошибусь, если скажу, что энтузиазм нашей молодежи был так велик, что она совершала подвиги, считая их самой обычной своей обязанностью. Так из комсомольцев первых лет революции выковывались будущие кадры социализма, герои гражданской войны, первых пятилеток и Великой Отечественной войны.
        В уезде появились бандитские шайки из дезертиров и уголовников; они начали грабить, жечь, убивали советских работников. Бандитизм превращался в политическую форму борьбы с Советской властью. Партия в это время создала ЧОН (части особого назначения) из коммунистов и комсомольцев. В нашем уездном ЧОНе был комсомольский взвод, и на меня возложили обязанности комиссара этого взвода. Это была моя первая комиссарская работа, и я очень гордился ею...
        По ночам улицы города охранялись чоновскими патрулями. Ожидался налет бандитов на город - такой слух усиленно распространялся среди жителей. Чтобы поддержать порядок и успокоить людей, чоновцы и установили ночное патрулирование городских улиц.
        Уком партии созвал совещание работников из тех волостей, где орудовали банды, чтобы разработать меры по их ликвидации. На улицах города в ту ночь дежурил наш комсомольский патруль. Совещание закончилось поздно, и сек-
ретарь укома партии Чубров вместе с председателем уездной ЧК вышел из клуба после полуночи. На перекрестке они простились, Чубров пошел домой один. Через несколько минут раздались выстрелы, поднявшие в городе тревогу. На выстрелы прибежали патруль, чекисты. Чуброва нашли у дома, где он жил, лежащим на снегу; пол ним расплывалось большое темное пятно. Чубров был жив и тихо стонал. Как потом установили, в него попали две пули. Раны были неопасны, только потеряно много крови. Чуброва взяли в больницу, извлекли пули, и через две недели он вернулся к работе. Расследование обстоятельств этого покушения показало, что преступников было двое, они устроили у дома Чуброва засаду, дождались его возвращения и трижды выстрелили ему в спину. Очевидно, бандиты решили убить Чуброва, как самого опасного для них человека, начавшего активную борьбу с бандитизмом. Но то ли стрелки были паршивые, или руки у них тряслись от страха, но цели своей они не достигли: секретарь укома партии остался жив.
        Между тем жизнь требовала все больше людей на ударные участки, и, конечно, в первую очередь это касалось молодежи. Для организованного проведения комсомольской мобилизации при укоме РКСМ была создана военно-мобилизационная тройка, и, как секретарь комитета, я возглавил ее работу. Я проводил заседания, составлял списки мобилизуемых, а сам ду- мал о том, что и самому пора уже идти в бой с оружием в руках. Мне все время казалось, что сидеть в кабинете, в то время как на фронтах проливают кровь мои товарищи, недопустимо для коммуниста. Коммунист должен лично сражаться с врагами, доказывая свою преданность Советской власти, делу революции. Поэтому я уже несколько раз обращался в уком партии с просьбой отпустить меня на фронт, куда уже ушли Вася Кирпичников, Коля Рукосуев и многие другие комсомольцы.
        Тем временем работа в укоме все более усложнялась. Комитет постепенно становился органом, с которым считались уже все уездные
власти, руководство отдела народного образования и директора школ. Появился на свет «Молодежный листок» уездной газеты. Организовать его помог Михаил Исаковский. Листок, который вел Коля Морозов, выходил раз в неделю и освещал работу среди молодежи. Морозов оказался хорошим газетчиком, умел находить и подбирать интересный материал, поэтому листок всегда читали и ожидали его выхода. В этом, конечно, большая заслуга Исаковского. Уже тогда он помещал в газете свои первые стихи. Он был очень неуклюж с виду, скромен, даже застенчив, и никто из нас тогда не предполагал, что его могучий талант так сильно прорвется наружу и принесет Михаилу Васильевичу славу и почести, сделает его Героем Социалистического Труда, народным поэтом. Всего этого мы тогда еще не знали, но знали одно - работать с ним одно удовольствие. Морозов же впоследствии стал редактором одной из областных молодежных газет и считался способным газетчиком.
        В Смоленске сформировался «полк бедноты» для колчаковского фронта. С этим полком ушли сражаться многие наши комсомольцы. Почти никто из них не вернулся домой, они сложили свои молодые головы в боях с белогвардейщиной. Это сильно подействовало на оставшихся. Я продолжал настойчиво просить секретаря губкомола Чаплина послать меня на фронт, и наконец 16 июня 1920 года пришла телеграмма: «Мобилизован Запфронт точка. Прибыть губкомол двадцатого июня Чаплин». Ура!! Исполнилось мое желание, я еду на фронт! Быстро оформив сдачу секретарских дел, 20 июня я уже был в Смоленске.
        Закончилась моя кратковременная комсомольская работа, научившая меня общению с людьми. Впоследствии я очень часто вспоминал наш комитет и всегда считал себя выдвиженцем комсомола.
        Стала белой моя голова,
        Но тех дней не забыть никогда,
        И звучат в моем сердце слова:
        «Я с тобой, комсомол, навсегда!»
20 июня 1920 года я явился в Смоленский губкомол к Чаплину в полной уверенности, что меня сегодня же отправят на фронт, где в те дни происходили ожесточенные бои с белополякамн. Однако это предположение не оправдалось. Чаплин сообщил, что я поступаю в распоряжение политуправления Западного фронта для посылки на краткосрочные политкурсы. Курсы эти находились здесь же, в Смоленске. Они были рассчитаны всего на две недели и готовили политбойцов - так именовались в частях красноармейцы-коммунисты. На курсах обучалось около 200 человек. За время обучения мы получили общие сведения о войсковой политработе и научились обращаться с оружием - винтовкой, наганом, пулеметом «максим», провели пять учебных стрельб и одновременно практиковались в строевой подготовке.
        Через две недели к нам приехал начальник политуправления, поздравил с окончанием курсов и сказал, что теперь мы вступаем на первую ступеньку армейской политработы. Нас направляли политбойцами в воинские части, где мы должны были проводить политинформации, устраивать регулярную читку газет.
        Я был назначен в политчасть 14-го стрелкового полка Запасной армии Западного фронта. Полк стоял в Дорогобуже Смоленской губернии. Прежде чем отправиться туда, я обратился к начальнику курсов с просьбой послать меня не в запасный полк, а на фронт. Военком улыбнулся:
        Боишься, что не успеешь повоевать? Не волнуйся, на твой век хватит!
        Из запасных полков, между прочим, каждую неделю идут на фронт маршевые роты, так что там не засидишься! В Дорогобуж я приехал рано утром и
сразу же разыскал свой полк. Дежурный по полку познакомился с моими документами и определил меня политбойцом в 3-ю роту 1-го батальона.
        Когда я пришел в барак этой роты, он был пуст: рота ушла на занятия. Дежурный показал мне место на нарах и посоветовал сразу лечь спать:
        - С дороги! Потом времени не будет, здесь у нас знаешь как жарят... Я устроился на нарах и почувствовал, что действительно устал. Незаметно для себя уснул. Проснулся от шума голосов. Это рота вернулась с занятий. Увидав меня, бойцы стали расспрашивать, откуда я, когда прибыл. В это время дежурный выкрикнул мою фамилию:
        - Быстро к командиру роты!
        Командир роты вместе с политруком расспросили меня о прежней работе, политрук весело сказал:
        - Выходит, у меня есть теперь помощник. Это хорошо! От них я узнал, что наша рота имеет основной, кадровый состав и кроме него литерные составы, которые проходят в полку короткую подготовку и отправляются маршевыми эшелонами на фронт. На обучение бойцов отводится два месяца.
        «Значит, два месяца я буду здесь»,- подумал я недовольно.
        Утром следующего дня, когда рота строилась перед занятиями, дежурный снова вызвал меня. Я вышел из строя, и командир приказал мне:
        - Отправляйтесь в штаб полка к военному товарищу Прохорову!
        Штаб полка размещался в большом старом особняке, принадлежавшем, видимо, какому-то местному богачу, судя по украшениям и отделке дома. Военком полка Прохоров, когда я явился к нему, сидел у себя в кабинете и читал какие-то бумаги. Комиссар был уже немолод, на висках поблескивала седина. Он внимательно посмотрел на меня, потом взял со стола бумагу и спросил:
Вы работали в укоме комсомола в Ельне?
        - Да..
        Прохоров немного помолчал, чему-то улыбнулся и задал следующий вопрос:
        В армию сам просился?
        - Конечно! Когда идет война, комсомольцы не должны сидеть в канцеляриях. Их место в окопах! - горячо ответил я.
        Это мне знакомо,- махнул он рукой.- Только должен огорчить вас: в маршевую роту вы не вернетесь. Будете работать в политчасти полка, вот здесь! Завтра с утра явитесь в штаб. А насчет квартиры - сейчас мы это уладим,- он взял трубку полевого телефона.
        Когда я попробовал возразить, что мне обязательно нужно на фронт, он выслушал меня довольно равнодушно, потом, прихлопнув по столу рукой, строго сказал:
        - Ну, хватит! Вы в армии, а здесь приказы не обсуждаются, а выполняются!
        Я хотел сказать еще что-то, но по лицу его понял, что возражать бесполезно, и замолчал., В голове была одна мысль- а как же с фронтом?
        Комиссар Прохоров объяснил мне, что в армии не хватает квалифицированных политработников и он не может позволить себе такую роскошь (он так и сказал - «такую роскошь»), чтобы в роте иолитбойцом был работник укомола.
        - Получите приказ,- сказал он в конце разговора,-о назначении полковым оторгом. Работы хватит, ее здесь больше, чем было у вас в укоме.
        Оторгом, то есть ответственным организатором политпросвет- и культмассовой работы в полку, я был назначен в тот же день, а на следующее утро ознакомился с положением о работе полкового оторга, узнал, что, по сути дела, я стал одним из заместителей комиссара полка. Круг обязанностей был очень широк, и я досадовал: не справлюсь с этим, и комиссар скажет мне: «Я-то думал, ты квалифицированный работник». Обидно будет.
        Началась моя новая жизнь в полку...
Вечером я побывал в своей роте, взял вещи и попрощался с командиром. Он пожал мне руку и подмигнул:
        - Я так и предполагал - не оставят нам такого политбойца! Как только военком так быстро узнал? Значит, идешь в начальство, не забывай своих...- усмехнулся он.
        Комендант штаба полка показал мне, где я буду жить. Это было почти рядом со штабом, в доме какого-то купца; там уже жил штабной писарь, и меня подселили к нему в комнату.
        Работа оторга оказалась большой и интересной. Все мысли о маршевой роте отпали. Прохоров сказал мне доверительно, незаметно перейдя на «ты»:
        - Ты уже обязан понимать, что важнее: быть политбойцом в роте, вести политинформацию в отделении в десять человек или же готовить сотни, нет, тысячи политически грамотных бойцов для фронта. Стрелять научится всякий, а стать воспитателем десяти тысяч бойцов далеко не каждому под силу…
        Работать с Прохоровым было легко. Это был человек, прошедший суровую жизненную школу, побывавший на царской каторге, целиком посвятивший себя борьбе за счастье народное. В тюрьмах он встречался с сотнями «политических» и освоил полный курс «университета жизни», как сам он любил говорить. Человек большого размаха, всесторонне развитый, умный и принципиальный, он требовал того же и от своих подчиненных. Землемер по профессии, Прохоров прекрасно освоился в воинской жизни и выглядел кадровым военным. За год совместной работы я многое получил от него: и опыт войсковой политработы, и общеполитическое развитие, и умение руководить нижестоящими звеньями политаппарата.
        Председателем партколлектива полка был Шепель - старый большевик, подпольщик, рабочий. Однако малограмотность мешала ему вести партийное хозяйство полка. Поэтому на одном из общеполковых собраний меня избрали секретарем партколлектива. Мне было передано все партийное хозяйство. Загружен я был,
как говорится, «до отказа», и у меня катастрофически не хватало времени, чтобы выполнить всю работу. Инструктаж политруков рот, проверка комячеек полка, ротных комсомольских ячеек, митинги с уходящими на фронт маршевыми эшелонами, полковой клуб, оформление партийных документов и работа в политчасти полка занимали все мое время, оставляя лишь несколько часов на отдых.
        Но все это увлекло меня, и я чувствовал, что хотя и не на фронте, но тружусь именно для фронта, и старался делать все как можно быстрее и лучше. Иногда выпадал небольшой перерыв, и тогда удавалось поговорить с Прохоровым на отвлеченные темы. Он всегда на- чинал сам, и мне казалось, что делает он это, желая помочь мне научиться тому, чего я еще не умел. Эти беседы были очень полезны. Однажды Прохоров спросил:
        - А кто у вас в Ельне был секретарем укома партии?
        - Чубров Василий Иванович.
        - Василий Иванович?! -обрадовался он.- Знаю его, как же, отличный человек! Мы с ним вместе в Иркутском централе сидели. Умница, настоящий большевик! Как он громил там меньшевиков, эсеров! Я многому от него научился... В феврале семнадцатого выпустили его, а потом и меня. Ну, брат, если он тебя держал в укоме комсомола - это что-то значит! Василий человек требовательный, родному отцу не даст поблажки...
        В день проводов маршевых рот на фронт в полковом клубе после митинга состоялся самодеятельный концерт. Среди выступавших выделялся боец, внешность которого привлекла мое внимание. Это был красавец огромного роста, военное обмундирование было ему коротко и узко. Незадолго перед началом концерта я услышал, как красноармейцы называли его «отцом Терентием».
        Ну спой нам на дорожку, просим тебя.
        Чувствовалось, что этого певца хорошо знают и уважают. Я тогда только что прибыл в полк и с людьми еще не был знаком. Когда поинте-
ресовался у сидящего рядом комбата, почему бойца так зовут, тот полушутя-полусерьезно ответил:
        - Так он же и есть отец Терентий, то есть батюшка, бывший поп.- И объяснил: - Расстригли его церковники, вот он и прибился к нам. Со мной на фронте был, отчаянно воевал, сильно ранило его. После лазарета послали сюда. Сейчас он у меня в батальоне писарем служит... А певец тем временем поднялся, немного прихрамывая, на сцену. Кто-то из работников клуба тут же подал ему гитару. Голос у Троекурова (это была фамилия отца Терентия) был чудесный. Он чем-то напоминал знаменитый шаляпинский бас. И пел боец замечательно, с душой, захватывая слушателей своими песнями. Позднее я ближе познакомился с ним, узнал его историю. Порвал он с церковью, когда убедился, что попы передавали тайну исповеди полицейским ищейкам. В начале империалистической войны Троекурова назначили полковым священником в армию, и там он встретился солдатом, служившим при полковой церкви ездовым (управлял повозкой, перевозившей церковное имущество). Солдат этот, как оказалось, был членом подпольной большевистской группы, и положение церковного служки давало ему хорошее укрытие. Под влиянием этого солдата отец Терентий многое понял и стал смотреть на вещи другими глазами.
        Когда штабной офицер, занимавшийся расследованием причин появления в полку революционных листовок, потребовал от отца Терентия дознаться на исповеди, кто из солдат причастен к этим листовкам, Троекуров возмутился, да так резко, что был выдворен из полка и взят на подозрение.
        В епархии, куда он возвратился, об этом уже знали. Троекурову дали приход в небольшой сельской церкви. Поняв, что роль священников в царской империи тесно связана с общегосударственной политикой, отец Терентий стал высказывать в проповедях «крамольные» мысли и вскоре был отрешен от сана.
Когда свершилась революция и городской ревком начал формирование отряда Красной гвардии, Троекуров решил туда записаться. Поначалу его подняли на смех, но подошедший на шум командир, узнав, в чем дело, строго сказал:
        - Что смешки устроили? Товарищ бывший поп-сам наглядная агитация за революцию. Это понимать надо!
        Так бывший священник был принят в отряд и ушел с ним воевать против белых. Воевал отлично и пользовался большим уважением среди бойцов за свою силу, песни, за характер. Звали его отцом Терентием беззлобно, но-дружески, и он не обижался. Мне понравился этот прямой, немного ершистый человек, решительно порвавший со своим прошлым.
        После мира с белой Польшей, когда началась демобилизация из Красной Армии, Троекуров был демобилизован по возрасту. Много лет спустя я узнал о его дальнейшей судьбе. Он служил в уездном земотделе где-то на Орловщине и в годы коллективизации в качестве уполномоченного земотдела проводил раскулачивание в одной из волостей. Там он и погиб от кулацкой пули. Кулаки особенно возненавидели его как «богоотступника», узнав каким-то путем его историю.
        Я вспомнил о нем и подумал, что только революция может так менять судьбы людские и рождать новых борцов за народное дело, каким стал солцат Троекуров...
        Служба моя в полку, однако, продолжалась недолго. И виной тому была самая обыкновенная тифозная вошь. Тиф в это время стал врагом номер один. Эпидемии сыпняка и возвратного тифа косили тысячи бойцов. Только у нас в гарнизоне зимой 1920/21 года погибло от тифа несколько тысяч человек. Земля была промерзшая, и могилы рылись неглубокие. Мне потом рассказывали, как весной 1921 года разлившийся Днепр размыл эти могилы и трупы унесло водой. Их потом вылавливали сетями ниже по течению и хоронили заново. Вот этот тиф свалил и меня. Я даже помню, как почувство-
вал тот роковой укус во время митинга на вокзале, когда провожали маршевый эшелон.
        Болел я долго и тяжело. Сыпняк в содружестве с возвратным тифом терзали меня больше двух месяцев, и я настолько ослаб, что, когда начал поправляться, `не держался на ногах. Врачебная комиссия признала меня негодным к воинской службе и отправила в'бессрочный отпуск для лечения. Только весной 1921 года я смог выйти на улицу - худой, бледный, сам на себя непохожий. Немного окрепнув, я обратился в военкомат, но медкомиссия вновь «забраковала» меня. Тогда я пошел в уком партии поговорить о дальнейшей работе. Там встретился с начальником гарнизонного политпросвета Кутузовым. Узнав мою историю, он сказал:
        - Я таких ребят уже встречал! Ты вот что, приходи-ка ко мне! Нам как раз нужен начальник военной секции, это тебе подойдет, а потом видно будет...
        Я начал работать в гарполитпросвете. Военная секция занималась культурно-просветительной работой в частях гарнизона, и я как бы вернулся к знакомой уже армейской политработе. Здесь тоже были бараки и военный городок, стояли воинские части, действовали клубы. Это в какой-то степени компенсировало мне уход из армии...
        Начиналось лето 1921 года. В республике шла непримиримая классовая борьба. На этом этапе она выразилась в активизации бандитизма по всей стране. У нас на Смоленщине, в северных лесных уездах, банды хозяйничали вовсю. Они мешали строить Новую жизнь, грабили и жгли советские предприятия, убивали советских людей, активистов, терроризировали население.
        Положение стало настолько острым, что партия дала специальное указание ВЧК покончить с бандитизмом к весне 1922 года. Эту весну истосковавшиеся по земле и мирному труду крестьяне должны были встретить в нормальной обстановке. Надо было дать им зту возможность - так говорилось в партийных документах тех дней.
Случайно я узнал, что при Смоленской губчека формируется специальная комиссия по борьбе с бандитизмом с длинным названием «Смолгубкомборьбанд». Я загорелся - вот возможность для меня сразиться с врагом! Но как это сделать? Я решил откровенно поговорить с Кутузовым. Он выслушал, спросил:
        - А как у тебя со здоровьем? Сможешь по болотам да по лесам за бандитами гоняться?
        - Смогу! -твердо ответил я.-Уже поправился!
        Кутузов помолчал немного, потом сказал:
        Ну что ж, если у тебя такое желание есть, попытаюсь помочь. Я как раз завтра еду в Смоленск, поговорю там.
        Дни, пока Кутузов был в Смоленске, я провел в ожидании - что же будет дальше? Смогу я попасть на работу в ЧК, в отряд по борьбе с бандитизмом или опять мне что-нибудь помешает? Наконец Кутузов вернулся. Встретив меня, он весело улыбнулся:
        - Ну что, не пропала еще охота воевать с бандитами?
        - Нет, конечно! -ответил я, с волнением ожидая, что он мне скажет дальше.
        - Повезло тебе, Борис! -заговорил Кутузов.- Был я в губчека по своим делам и вел о тебе речь. Решено направить тебя в распоряжение губчека. Иди в уком партии, получай направление...
        Радость моя была безгранична. Ее не могло уменьшить даже объяснение с матерью. Она разволновалась и начала уговаривать меня не ехать. Однако после длинного, очень откровенного и трудного разговора она, тяжело вздохнув, сказала:
        Если душа твоя к этому тянется, не хочу мешать тебе, хоть и трудно матери расставаться с сыном. Прошу только, береги себя, не лезь на рожон и помни, что у тебя есть старая мать, которая все время думает о тебе...
        Мое пребывание в Ельне закончилось, началась новая жизнь-работа в ЧК. Шел июль 1921 года...
.

.

Для вопросов, замечаний или дополнений можно воспользоваться формой ниже.

Введите email (если нужен ответ):


Введите сообщение: